Трансформация искусства в успешный бизнес (эссе)

ВВЕДЕНИЕ

Проблема трансформации искусства в успешный бизнес становится все более и более актуальной на протяжении как минимум двух последних десятилетий. Энди Уорхол был одним из первых художников, объединивших понятия «бизнес» и «искусство»:

Бизнес – это следующая ступень после Искусства. Я начинал как коммерческий художник и хочу закончить как бизнес-художник. После того, как я занимался тем, что называется «искусством», я подался в бизнес-искусство. Я хочу быть Бизнесменом Искусства или Бизнес-Художником. Успех в бизнесе – самый притягательный вид искусства. В эпоху хиппи все принижали идею бизнеса, говорили: «Деньги – это плохо» или «Работать – плохо», но зарабатывание денег – это искусство и работа – это искусство, а хороший бизнес – лучшее искусство.[1]

Слова Уорхола нашли отклик в сердцах многих деятелей современного искусства и особенно их арт-дилеров, людей с акульей бизнес-хваткой, рассматривающих искусство в гораздо большей мере с позиции его рыночной ценности, чем ценности культурной, эстетической, социальной и т.д. В своем эссе я хочу сделать упор на позиционирование искусства как товара – материальных вещей, имеющих срок годности, в связи с этим встает вопрос: что случится с тем, что в настоящее время попадает в категорию «современное искусство» по истечении его срока годности? Будут ли эти предметы искусства списаны в утиль или станут новой классикой, иллюстрируя будущим поколениям историю времен, когда бизнес абсорбировал искусство?

Цель моей работы – попытаться понять перспективы современных художников/творцов, не ставящих самоцелью своего труда мгновенное обогащение, сулящее забвение, но стремящихся остаться вне времени и быть интуитивно понятными тем, кто обратится к их произведениям спустя века. В данном контексте немаловажными являются вопросы: возможно ли в условиях ускоряющего темпы технического прогресса творить, как творили Микеланджело, Моцарт и Достоевский, или процесс трансформации искусства необратим и всецело подчинен условиям и условностям, навязанным художникам реалиями современности?

Основная литература, которая поможет мне раскрыть тему эссе – это статья российского социолога Александра Тарасова «Десятилетие позора. Тезисы обвинительной речи», статья режиссера Андрея Кончаловского «Победа рынка над искусством. Как маркетологи берут верх над творцами», книга канадской писательницы Наоми Кляйн «No Logo» и Манифест Куртуазного Маньеризма, которые дополнят и подкрепят мои рассуждения.

РЕКВИЕМ ПО УНИКАЛЬНОСТИ

Тандем искусство-бизнес похож на русскую матрешку – он ярок снаружи, полый внутри, но его можно наполнить энным количеством самоповторов. Глядя на новые лица в мире искусства, появляющиеся с завидной регулярностью и до боли напоминающие предыдущие новые лица, создается впечатление, что все, что нужно современному художнику – это успешный образец для копирования. Что же представляет собой этот образец? Как правило, он появляется в нужном месте, в подходящее время, вызывает большой ажиотаж и начинает плодоносить коммерческим успехом. Для ажиотажа может быть вполне достаточно банального подрыва моральных устоев, как это сделала в свое время певица Мадонна. Банальность, вторичность и низведение искусства до уровня балагана стали движущей силой шоу-бизнеса – индустрии развлечений, прибежища для тех, кто отчаялся реализовать свой талант, но не в силах противостоять амбициям.

На смену уникальности пришло требование массовости, общедоступности продукта. В прошлом веке возникло искусство маркетинга, а сегодня термин "поп-культура" ассоциируется с миром огромных чисел. Сегодня значение произведения искусства может рассматриваться только с точки зрения потенциальной его продажи. И если продукт создан неграмотным, но ловким дельцом и его покупают, этот продукт можно считать искусством. Это обусловливает исчезновение самой потребности в культуре, в профессионализме художника и способствует росту любительщины.[2]

Таким образом, основной проблемой, связанной с шоу-бизнесом, является та всепоглощающая сила, которую он в себе несет – сила денег, зачастую становящаяся катализатором распада творческой личности. Широкое признание получают те, кто намеренно потворствует вкусам масс и мимикрирует по мере их изменения. По мнению Александра Тарасова, начиная с 90-х годов прошлого века люди «провозгласили продажность признаком успеха, а успех – признаком таланта»[3]. Я согласна с этой точкой зрения, и, тем не менее, спустя десятилетие «лихие 90-е» становятся предметом нежной ностальгии для молодежи поколения этих лет, во многом благодаря тому, что в 00-е тезис А. Тарасова стал еще более актуальным.

В 21-м веке искусству был брошен новый вызов – крепчающая с каждым годом интернет-зависимость целевой аудитории. В настоящее время жизнь современного человека уже невозможно представить без интернета, такое положение вещей утвердилось относительно недавно, соответственно, искусству пришлось подстраиваться под конъюнктуру. Учитывая стремительное развитие технологий, процесс приспособления под новые обстоятельства завертелся в темпе, практически исключающем успешный результат. Как следствие, другой тезис А. Тарасова, указывающий на принципиальную несовместимость подлинного искусства, ориентированного на гения, творчество и неудовлетворенность, и «массовой культуры», обращенной на обывателя, потребление и комфорт[4], был опровергнут. Пропасть между «подлинным» и «массовым» в век высоких технологий сузилась до расстояния между ссылками в онлайн-библиотеках и iTunes Store.

СКОЛЬКО СТОИТ ЛЮБОВЬ ГОСПОДА В ВЕК ВЫСОКИХ ТЕХНОЛОГИЙ?

Damien Hurst "For the love of God"

Помимо очевидных преимуществ, которые интернет дает людям, есть также нечто трудновосполнимое, то, чего он их лишает – полноту радости наслаждения открытием новых творений, будь то книга, или песня, или картина. На мой взгляд, существенную долю этой радости составляет процесс поиска, предполагающий поход в книжный/музыкальный магазин, картинную галерею, и несмотря на то, что эти места еще не успели стать атавизмами, у них появилась серьезная конкуренция в лице всемирной сети, где представлен практически такой же ассортимент, а поиск необходимого занимает секунды. Лауреат Пулитцеровской премии Николас Карр в своей книге «Отмели» («The Shallows») исследовал влияние стремительно развивающихся технологий на мышление человека, придя к выводу, что пришедшая на смену письменной и печатной электронная информация способствует поверхностному, обрывочному восприятию. Некогда привычное практически для каждого глубокое осмысление текста стремится к отмелям, туда, где глубины нет, и нет стремления вернуться к ней.

Искусство, являясь предтечей ментальных метаморфоз времени, всегда заранее тонко предвосхищает события будущего, и готовит свою аудиторию к ним. Энди Уорхол провозгласил искусство бизнесом еще в то время, когда такие суждения были крайне непопулярны, однако, как показывает дальнейшая история, его слова оказались пророческими. В книге «No Logo» Наоми Кляйн цитирует американского журналиста Джона Сибрука: «…нарождающееся поколение художников уже не будет озабочено старыми нравственными дилеммами типа «продавать себя или не продавать»: они изначально служат ходячими описаниями собственных «товарных» достоинств, интуитивно понимая, как производить заранее расфасованное искусство и как быть собственным брэндом. «Художники следующего поколения будут творить, имея в себе встроенный маркетинговый барометр. Автор как маркетолог и художник в комплекте; вершина вертикальной интеграции»[5].

Работу «встроенного маркетингового барометра» уже можно оценить на примере платинового

черепа, инкрустированного бриллиантами, − самой дорогой работы, созданной ныне живущим художником, англичанином Дэмиеном Хёрстом. Данное произведение можно расценивать как метафору всего современного искусства – оно дорогое, вычурное и скорее мертвое, чем живое, пока технологии не научились оживлять такие вещи. С другой стороны, технологиям уже под силу «оживить» покойного артиста в виде голограммы, но тут вернее было бы употребить совсем другое понятие – «одушевить», а одушевление исконно находится в компетенции Бога, и никакие современные технологии и художники не могут снять с него эти полномочия. Собственно, если такие порывы и возникают, то выражаются они исключительно в ироничном ключе, как, например, в названии бриллиантового черепа – «For the Love of God». По словам Хёрста: «Уорхол привнес деньги в уравнение. Он сделал допустимым для художника думать о деньгах. В современном мире деньги являются большой проблемой. Такой же большой как любовь, а возможно даже больше» [пер. мой – А.Б.] [6]. Что происходит, когда любовь уравнивается в правах с деньгами? Для меня вывод напрашивается однозначный: современный художник обналичивает любовь Господа, больше не нуждаясь в ней.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Орден Куртуазных Маньеристов

Напоследок хотелось бы провести две параллели: на протяжении многих десятилетий начиная с 50-х годов прошлого века на становление молодежи, в основном западной, огромное влияние оказывал роман Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи», а в 2000-х юные умы захватили «поттериана» Дж. К. Роулинг и «сумеречная сага» Стефани Майер. Общим моментом у этих произведений является только их влияние на представителей определенной возрастной категории, далее идут сплошные различия, в частности в образах главных героев – Холден Колфилд не был волшебником и с вампирами дружбу не водил, силой одного лишь природного разума он умел тонко прочувствовать окружающую его действительность, он был до дотошности внимателен к деталям и обратимо несчастен, но, что самое главное, − он умел мечтать и мечтал как поэты эпохи Возрождения, мотивируя всех, кто внимал его размышлениям. Герои же нашего времени в первую очередь ассоциируются со своими экранными воплощениями, их стилем одежды, прическами и физической привлекательностью. Самое страшное, на что человека смог подтолкнуть «Над пропастью во ржи» − это убийство Джона Леннона, самое страшное, на что подтолкнули «Сумерки» − это написание порно-романа «50 оттенков серого». Каждая книга творит свою историю, меняет судьбы и несет бремя ответственности за качество трансформации этих судеб. Характерная деталь: Джером Сэлинджер категорически запретил экранизировать свои произведения, подарив, тем самым, Холдену, как глашатаю своего искусства, самую завидную участь – вечную уникальность и самодостаточность, без привязки к зыбкому экранному персонажу и его прочтению, и не конвертировав его в кассовые сборы.

Образовавшийся в конце 80-х годов прошлого века в СССР Орден Куртуазных Маньеристов

собрал под своим крылом «могучую кучку» молодых и амбициозных поэтов, планировавших вернуть поэзии ее исконный дионисийский дух, к сожалению, с духом нового времени  совершенно не сочетавшийся и, в конечном итоге, поглощенный им. В манифесте Куртуазного Маньеризма прозвучали следующие слова: "Нетрудно заметить, что поэт давно уже стал редкой птицей. Когда жизнь отторгает искусство, возникает та пустыня, о которой нас пророчески предупреждали древние. Искусство, заключенное в панцирь реализма, калечит людей в гораздо большей степени, нежели об этом можно догадываться»[7], их можно воспринимать как пророческие, поскольку грубый реализм и материализм современного искусства действительно возобладали этой чудовищной силой калечить людей изнутри, оставляя после себя пустыню, не создавая живительного пространства для фантазий и вдохновения.

Возвращаясь к цели моего эссе, я думаю, что мне удалось в общих чертах понять перспективы современных художников/творцов. Если сравнить их с детишками, играющими вечером над пропастью во ржи, то тут крайне важно к чьей спасительной руке они бессознательно потянутся – принципиальной волонтерской руке Сэлинджера, или наемной меркантильной Дэмиена Хёрста. Выбор правильной точки опоры несомненно наложит отпечаток на их творчество и в дальнейшем определит судьбу их работ – жить ли им вечно или оказаться в печальном положении кота Шрёдингера, которому и без того отмерян недолгий срок бренного существования, к тому же омраченный заключением в бездушном саркофаге.

---

[1] УОРХОЛ, Э. Философия Энди Уорхола (от А к Б и наоборот). [online]. [просмотрено 15 октября 2012; 19:24]. Доступ через Интернет: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/uorhol/index.php

[2] КОНЧАЛОВСКИЙ, А. Победа рынка над искусством. Как маркетологи берут верх над творцами. [online]. [просмотрено 21 октября 2012; 20:40].  Доступ через Интернет: http://www.rg.ru/2005/02/09/konchalovskiy.html

[3] ТАРАСОВ, А. Десятилетие позора. Тезисы обвинительной речи. [online]. [просмотрено 05 октября 2012; 19:40]. Доступ через Интернет: http://scepsis.ru/library/id_100.html

[4] ТАРАСОВ, А. Десятилетие позора. Тезисы обвинительной речи. [online]. [просмотрено 05 октября 2012; 19:40]. Доступ через Интернет: http://scepsis.ru/library/id_100.html

[5] КЛЯЙН, Н. No Logo. Люди против брендов. [online]. [просмотрено 09 ноября 2012; 18:30]. Доступ через Интернет: http://lib.rus.ec/b/67097/read#t1

[6] O'HAGAN, S. The Art of Selling Out [online]. [просмотрено 07 октября 2012; 11:18]. Доступ через Интернет: http://www.guardian.co.uk/artanddesign/2009/sep/06/hirst-koons-murakami-emin-turk

[7] СТЕПАНЦОВ, В. Манифест Куртуазного Маньеризма. [online]. [просмотрено 09 ноября 2012; 20:30]. Доступ через Интернет: http://stepantsov.ru/?o=proekt&news=257

Как преодолевать культурно-исторические травмы? (эссе)

ВВЕДЕНИЕ

«Мир монотонен, история ничему не учит людей, и в каждом поколении всё те же страхи, всё те же страсти, события не повторяются, но одно напоминает другое... новости, открытия, откровения — всё изживает себя» У. Эко «Маятник Фуко»

   Польский социолог Петр Штомпка определил культурную травму как «последствие столкновений культурных ценностей социума с «чужим» и враждебным окружением, вызвавшим дисфункциональные изменения в социальной жизни»[1], иначе говоря, под культурной травмой можно понимать патологическую трансформацию исторической памяти группы людей, попавших в вихревой поток события с деструктивным потенциалом. Подобно тому, как космос рождается из хаоса, мировая история конструируется из перманентного потока социальных травм, и это дает основание полагать, что, так или иначе, их разрушительная сила не является конечной, но, в соответствии с законами природы, инициирует новый виток круговорота событий, последствия которых формируют историческое сознание потомков тех, кто был в них вовлечен. В связи с этим можно ли рассматривать кантовский концепт об антагонизме – недоброжелательной общительности людей, как универсальный триггер всех доброкачественных бедствий, которые выпадают на долю человечества?

   Источником нетерпимости между людьми в первую очередь служит их естественное стремление расширить границы личной свободы, столкновение границ свобод провоцирует конфликт, но в государственных масштабах такое столкновение провоцирует глобальный конфликт, нивелирующий внутренние распри по классической схеме коллективной солидарности и консолидации против общего врага. Таким образом, мы видим, что у любого исторического события, какими ужасающими и сколь глубоко травмирующими ни были бы его последствия, есть и теневая сторона – лабиринт подсознательного, откуда в самые тяжелые моменты находит выход божественная сущность человека – его стремление к созиданию.

   В своей работе я бы хотела осмыслить роль культурно-исторических травм в жизни человека – это поможет мне ответить вопрос темы эссе, но, прежде всего, понять его цель – для чего нам нужно преодолевать исторические травмы.

ПОСТСОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО: ВОЗРОЖДЕНИЕ БЕЗ ПРОСВЕЩЕНИЯ

   Феномен постсоветского общества можно определить как конфликт поиска новой идентичности со сформировавшейся моделью исторической памяти. Несмотря на то, что предпосылки к разделению СССР на ряд суверенных государств обозначились задолго до его фактического распада, сам факт прекращения существования единого организма, а также события, которые он повлек за собой, можно признать травмирующими для всех, кто оказался вовлечен в этот процесс, травмирующими в той же мере, что и события, поспособствовавшие ему.

    История СССР – это история интеллектуального мародерства, коренящаяся на насилии. С таким отправным материалом она изначально была запрограммирована на недолговечное существование, поскольку дерево, паразитирующее на себе самом, питающееся собственными соками, не в состоянии регенерироваться. Данная история продлилась большую часть XX века – ничтожно мало в контексте временных рамок мировой истории, но, поскольку ее последствия оказывают значительное влияние на настоящее и видимое будущее людей, населяющих постсоветское пространство, ее необходимо анализировать в поисках лекарства, которое помогло бы с течением новой истории затянуть старые раны.

   По мнению Петра Штомпки: «Состояние травмы имеет общую характеристику - нарушение нормальности. Вероятно, в природе человека есть что-то тяготеющее к порядку, привычке, повторяемости, продолжительности, стандартизации, предсказуемости, само собой разумеющемуся. Этим удовлетворяется наше стремление к экзистенциальной безопасности»[2]. Хотелось бы отметить, что понятие «нормальность» тут подается как синоним пасторальной рутинности, другими словами – уверенности в завтрашнем дне, но как быть с теми, для кого страх перед будущим является нормальным, обыденным состоянием осознания невозможности экзистенциальной безопасности? Вероятно, в этом случае травму следует рассматривать как «вещь в себе» − в качестве нормальности она теряет свойство ощущаться, но вместе с тем, обладая свойством изменять, она перенастраивает личность, притупляя лучшие ее черты, выводя на передний план худшие.

   Если продолжить аналогии с Кантом, то тут нельзя обойтись без одного крайне спорного умозаключения философа: «Человек есть животное, которое, живя среди других членов своего рода, нуждается в господине»[3]. Применимо к досоветскому, советскому и постсоветскому обществу, данная цитата наталкивает на рассуждения об этимологии русского слова «господин», однокоренного с «Господь» - этот факт дает основания полагать, что многие века русскоязычный человек подсознательно приравнивает эти понятия, отсюда такое почитание господина (государя, царя, правителя) и беспрекословное следование его воле как воле Бога. В этом контексте можно рассмотреть убийство царской семьи как акта предательства божественного – самый тяжкий грех по Данте, преступление, за которое попадают в 9-й, самый страшный круг ада.

   В центре 9-го круга находится «Люцифер … (символ холода нелюбви), [который] являет уродливую пародию на образы небес: три его лица - насмешка над троицей, из них красное - гнев как противоположность любви, бледно-желтое - бессилие или леность как противоположность всемогуществу, черное - невежество как противоположность всеведению»[4], а земное воплощение Люцифера и поныне присутствует на всем постсоветском пространстве в виде бронзовых истуканов и бездушной человеческой оболочки, вмерзшей в центр мавзолея. История расплаты за предательство написана кровью невинных – интеллектуальный потенциал огромного государства долгое время подвергался жестоким репрессиям, сила разума гениев оборачивалась против своих обладателей, в то время как умение приспосабливаться к меняющимся далеко не всегда в лучшую сторону реалиям стало основой безопасности жизнедеятельности – основой нормальности.

   Но что же с собой принесло новое, переломное время, когда окно в западный мир было заново прорублено? Бросая ретроспективный взгляд на первое десятилетие перемен, возникает ощущение, что этому окну не хватало сетки, которая хоть и не удержала бы массовый отток креативного капитала на поиски лучшей жизни, но, по крайней мере, могла бы отфильтровать хлынувший в него поток пережитков западной культуры. Так или иначе, но природное стремление постигать новые горизонты и получать новые знания было реализовано слишком стихийно, и это повлекло за собой потерю ориентации в границах собственной идентичности, а историческая память уже не была путеводной нитью.

   Российский социолог Александр Тарасов назвал 90-е десятилетием позора за культурное обнищание, эпидемия которого захватила западный мир и легко проникла на постсоветское пространство. Если согласиться с Умберто Эко в том, что «искусство обманывает нас и успокаивает, оно подсовывает нам мир таким, каким его видят артисты, а беллетристика, внешне созданная для развлечений, представляет мир таким, каким он есть на самом деле, или по крайней мере таким, каким он будет»[5] можно прийти к выводу, что 90-е были кристально честным десятилетием, но такого рода честность вряд ли можно расценивать как лекарство от исторических травм, скорее как плацебо.

   В наши дни для молодых поколений термин «постсоветское пространство» становится атавизмом, а жизнь на нем все чаще воспринимается по-гегелевски чувственно, с апелляциями к разуму, что стало закономерным исходом неразумной бездуховной эпохи. Отношение к истории становится все более критическим, но критики ей достается непропорционально много по сравнению со стремлением проникнуться монументальными моментами и бережно сохранить в исторической памяти нечто личное, доброе, такое отношение более способствует воспалению старых ран, но никак не их успокоению. Вместе с тем сама жизнь остается кантовской – свобода мыслится, но не ощущается, возможно, таково свойство свободы – переставать ощущаться, когда она не нужна.

ПОСКОЛОНИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО: ДИАЛЕКТИКА МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМА

   Этническое разнообразие современного западного мира можно считать наследием эпохи великих географических открытий, многие государства поддерживают политику мультикультурализма, но какой ценой она дается? Петр Штомпка пишет о травме, которая «возникает, когда люди оказываются во власти новой культуры, или, точнее, когда социализированная культура, которая у них “в головах” или в полуавтоматических “склонностях сердца”, сталкивается с культурной средой, в которой они оказались»[6]. Много столетий назад европейские колонизаторы вряд ли задумывались о «полуавтоматических склонностях сердца» коренных жителей новых земель, к тому же немногие из них рассматривали аборигенов как людей − чувствующих, желающих, страдающих, чаще всего туземцы воспринимались как бесплатная рабочая сила. Таким взглядам содействовали толкователи Библии, находившие в священном писании объяснение тому, почему одни люди могут и должны эксплуатировать других – предки других людей грешили и оставили на своем роду печать искупления в виде цвета кожи, отличного от цвета кожи добродетельных христиан. Как показывает мировая история, тексты Библии оказываются преисполнены жестокостью для тех, кто обращается к ним не за советом, а за подтверждением собственной правоты. Закономерным результатом эпохи недоброжелательных встреч совершенно несхожих культур стал запущенный процесс их необратимого изменения, включающий абсорбирование одними культурами других, вплоть до полного их исчезновения.

   С течением времени природа сумела разрушить многие из человеческих заблуждений, доказав свою право в самом главном – в том, что каждая человеческая жизнь бесценна, а Übermensch, которого описывал Ницше – это всего лишь человек-творец, через свой талант познавший кайрос и разделивший его с другими, но такого рода знания всегда доставались посредством антигуманных опытов. Отголоски тех опытов по прежнему звучат по всему миру: терроризм, национализм, расизм, вторая поправка к Конституции США. Но, даже обладая несметным количеством поучительного исторического материала люди не в состоянии преодолеть свою тягу к конфронтации, мотивируя ее ничем иным как культурными травмами.

   И все же, принимая мультикультурализм как исторически обусловленную данность, в чем заключается польза и травмоопасность функционирования такой формы общества? Для безопасного сосуществования людям необходимы своды законов, регулирующие уровень их антагонизма, но если посмотреть глубже, то можно прийти к выводу, что зачастую законы только обостряют проблему. Крылатое выражение гласит: «When in Rome, do as the Romans do» - это еще один исторический урок, идущий из средневековья, и, тем не менее, он не так легко выполним. Возможно виной всему та часть абсолютного духа человека, которая делает его уникальным. В мире, где высокотехнологичная унификация наладила механизм приведения представителей разных культур к общему знаменателю, выше этого остается только их историческое сознание. Проблема заключается в том, что глубины исторического сознания может оказаться критически мало для осмысления общемирового опыта и она касается только поверхности определенной культуры, которая бережно консервируется и переносится на новую территорию, где вступает в конфликт с местным укладом. Следствием таких межкультурных манипуляций становится тело государства как после пластической операции – нарушается гармония, единство, а порой инородные детали и вовсе отторгаются. Но ведь у пластических операций есть и иная функция – эстетическая, когда уродливо деформированному историей государству жизненно необходима новая форма, в которой оно обретет завершенность, а, следовательно, спокойствие и терпимость своих граждан.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

   В своих рассуждениях я пришла к выводу, что сами по себе культурно-исторические травмы не обладают необратимо калечащим свойством, природное стремление к счастливой здоровой жизни – это лучшее лекарство, а истинная угроза заключается в человеческом неумении или, что страшнее, нежелании предавать забвению страшные факты прошлого, которые автономно никак не могли бы повлиять на настоящее и будущее, но, внедряясь в историческое сознание людей, они ухудшают качество их жизни. Только свобода выбора, ориентированная на будущее без незримого присутствия ошибок прошлого, может помочь преодолеть последствия травм, в то время как историческая ипохондрия сводит на нет саму жизнь.

   Отдельно стоит упомянуть прошлое, нуждающееся в забвении, но физически остающееся как часть настоящего: мавзолеи и вторая поправка только некоторые из них. Человеческий разум веками расширяет свои границы, но в нем и по сей день велика доля иррационального, на мой взгляд, важным шагом на пути к совершенному чистому разуму – идеалу эпохи Просвещения, могло бы стать захоронение всех Люциферов и  слова: «Прощай, оружие!», конвертированные в осознанное действие.

---

[1] Теория культурной травмы (опыт Эстонии). Доступ через интернет:  http://ecsocman.hse.ru/socis/msg/16519202.html

[2] Штомпка, П. 2000: Социальное изменение как травма

[3] Кант, И. 1966: Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане

[4] Романчук, Л.: "Божественная комедия" Данте как мост от средневековых к ренессансным представлениям. Доступ через интернет: http://www.roman-chuk.narod.ru/1/Dante.htm

[5] Эко, У. Маятник Фуко. Доступ через интернет: http://lib.rus.ec/b/346772/read

[6] Штомпка, П. 2000: Социальное изменение как травма