Современный перформанс: политический жест и/или социальная критика

Введение

Произведение искусства впервые выводит наш ум за его пределы и ставит лицом к лицу с  другим.  Не для того, чтобы  утратить себя  в  другом,  но чтобы  со  всей  точностью  указать  на безысходность пути,  на который мы вместе вступили – Альбер Камю, «Человек бунтующий»[1]

Родоначальник современного перформативного искусства Ив Кляйн своей самой известной работой «Пустота» доказал, что фантазия и чувствительность художника – элементы нематериального внутреннего мира, которые невозможно лицезреть воочию, но лишь благодаря которым рождается искусство, сами по себе могут быть его объектами, включенными в музейный контекст и измеряющимися в денежном эквиваленте. На первый взгляд, такое видение можно истолковать как достаточно циничное, поскольку традиционно объектами рыночной экономики становились материальные предметы –  конечные плоды духовных исканий художника, при этом все то, руководило артистом при их создании оставалось неотделимым от временного измерения его самого и покидало мир вместе с ним. Однако, перформанс Кляйна не закончился, когда вся «пустота» была распродана, финальным штрихом действа стало выбрасывание вырученного золота в воды Сены, именно с ним художественный жест приобрел свое конечное смысловое поле.

Yves Klein, 1961

О том, какие идеи художник вкладывал в свой жест, можно только догадываться и это, на мой взгляд, ключевой момент всего перформативного искусства – зрителю не остается ничего иного, кроме как погрузиться в него, забыв об отстраненном созерцании как об атавистическом историзме, помня, что разница между бедным и богатым нивелируется в тот момент, когда они обналичивают свой чувственный капитал – открываются своим «Внутренним Монголиям», становятся шаманами духа, способными уловить пульсацию искусства (сердце которого бьется идеями) даже в пустоте. Я не случайно свожу в одном контексте заветы Ива Кляйна и Йозефа Бойса, представляя на суд зрителя разные типы художественных практик, они оба исповедовали единый принцип: каждый человек – художник. Стало быть, благородной задачей двух, пожалуй, самых известных перформансеров XX века было укоренение этой глобальной идеи.

Успешность реализации идеи можно интерпретировать двояко. С одной стороны, выйдя за пределы музейного пространства в теле человека, искусство максимально социализировалось, такие артисты как Марина Абрамович и Улай общались со зрителем напрямую, без посредников (картин, скульптур и т.д.) и активно вовлекали его в творческий процесс, не исчерпывающийся физическим присутствием на их перформансах, но становящийся не привязанным ко времени и пространству феноменом, освещаемым СМИ и всегда открытом для рефлексии. Но другой стороной медали оказалось выведение искусства за рамки исследования чувственной стороны человека в область политического дискурса. Идеальный мир, в котором каждый человек художник, по свой природе должен быть анархичным, но это утопия – людям свойственно объединяться в группы по интересам, интересы нередко вступают в конфликт, конфликт ведет к конфронтации и тогда уже интимные переживания художника отходят на второй план, на первый выступает поиск оптимальных решений, правды, справедливости… Искусство становится критичным и направляет свою критику вовне.

Перформативное искусство как борьба за человечность

Художник не должен участвовать в социальной жизни. Большинство идиотов выбирают счастье, свет и радость, а художник выбирает тьму, несчастье и борьбу  – Олег Кулик[2]

Немецкий философ Фридрих Ницше однажды сказал: «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины»[3], данный тезис спустя много лет был в корне переосмыслен артистами перформативного искусства, многие из которых в своих работах целенаправленно сфокусировались на поиске истины, которая способна убить и заново возродить искусство. Закономерно, что расцвет перформансов и акционизма[4] пришелся на 60-е годы XX века, когда его движущей силой были люди не понаслышке знакомые с тяготами военного времени. Эти люди могли бы писать книги или картины о пережитом, как поступали многие другие, но ни книги, ни картины не имеют телесной памяти, а для артистов новой формации была важна именно она. Так, отринув традиционные формы искусства, группа австрийских художников (Гюнтер Брус, Отто Мюль, Герман Нитш, Рудольф Шварцкоглер и др.) основала движение, ставшее известным как Венский акционизм.

Viennese Actionism

Венский акционизм примечателен неизменно сопровождавшими его ареалом деструктивности и радикальным характером акций. В своих художественных жестах группа постоянно выходила за рамки существующих норм морали и правопорядка, какова же была их цель? Безусловно, такого рода творческий экстремизм шокировал и в известной степени продолжает шокировать в наши дни уже достаточно «закаленную» последователями австрийских акционистов публику. Но у этой «шоковой терапии» имелась мощная социополитическая подоплека, актуальная и по сей день. Тут можно вспомнить слова С. Жижека: «Мы «чувствуем себя свободными», потому что нам не хватает самого языка, чтобы артикулировать нашу несвободу»[5]. Безусловно, искусственного языка, набора речевых и письменных символов, нам всегда будет не хватать, чтобы выразить весь спектр своих чувств и эмоций – эта проблема является краеугольным камнем гуманитарных наук. Тем не менее, человек, ставший продуктом цивилизации, привык списывать со счетов язык тела – возможно, единственный из языков, способный в полной мере артикулировать свободу своего носителя, но в то же время находящийся в плену у ряда ограничений, налагаемых на него – моральных, этических, правовых. Большая заслуга акционистов и перформансеров состоит в том, что на языке своих тел они поставили перед обществом вопрос, неразрешенность которого фактически завел цивилизацию в тупик: жива ли человечность?

Не стоит забывать, что все величайшие трагедии, происходившие с человечеством на протяжении его истории, были так или иначе связаны с различными доктринами неравенства, вновь и вновь оправдывавших тиранию одних над другими. Одна из таких масштабных трагедий случилась в XX веке, унеся миллионы жизней, а вслед за ней нависла угроза уничтожения всего людского рода, если бы началась ядерная война. Что же получается: весь исторический опыт, знания, культура были нужны только для того чтобы однажды просто стереть людей с лица Земли? Очевидно, что в середине XX века такой ход мыслей был остроактуален и отсюда возникла насущная необходимость выразить его посредством искусства, в максимально ажиотажной форме.

В акции Германа Нитша «Des Orgien Mysterien Theaters» присутствуют обнаженные тела, привязанные к распятиям, выпотрошенные (в процессе действа) туши животных и люди в белом, в конце акции часть людей в белом образует кровавый клубок покрытых потрохами тел. Для интерпретации данной акции целесообразен феноменологический подход – необходимо понять подоплеку происходящего. Распятые, окровавленные, сношающиеся тела – очевидная критика христианской религии, полной нестыковок. Для простого обывателя Бог является трансцендентным воплощением добра, высшей справедливости и непостижимой мудрости. Однако священные тексты нередко поражают воображение сценами жестокости и насилия, а религиозные люди (очевидно, в акции Нитша их символизируют артисты в белых одеждах) веками ведут «священные войны», истребляя друг друга во имя Всевышнего. Слово «священный» для религиозного обывателя становится синонимом слова «правый», стало быть, все, что священно по умолчанию правильно и справедливо. Тем не менее, почему же, наблюдая за акцией Нитша зритель не испытывает внутреннего удовлетворения, а скорее наоборот – ощущает страх, отвращение и отторжение происходящего? Пожалуй, ответ не так уж и сложен: прикрываясь священными символами можно совершать самые страшные дела (вспомним хотя бы некоторые высшие чины Третьего Рейха, вышедшие из католических школ и бывшие в достаточной мере религиозными людьми). Религия может быть хорошей маскировкой, а Нитш поставил своей задачей вскрыть всю подноготную этой маскировки («мистического театра») и успешно с ней справился.

Идейно схожие акции, в еще большей степени нацеленные на последующий антивоенный

Marina Abramović

дискурс проводила Марина Абрамович («Балканское барокко»[6], «Обнаженная со скелетом»[7]). В них художница отмывала от крови кости животных в память о жертвах балканского конфликта и согревала скелет теплом своего тела. Данные акции уже напрямую апеллируют к вопросу о человечности, взывая к метафизически человеческому состраданию, не утрированному религиозными догматами. Это, скорее, над-политический жест и над-социальная критика – язык тела художницы предлагает зрителю очистить свое сознание от  груза внешних установок и отыскать в себе нечто подлинно человеческое – ту созидающую свободу духа, которая способна вдохнуть жизнь в безжизненную материю.

Интересно заметить, что в своих акциях и перформансах художники нередко взаимодействуют с мертвыми животными. Характер этого взаимодействия обусловлен разрабатываемыми ими концепциями: венские акционисты неистово и брутально потрошат мертвые туши, их цель – показать темную, неприглядную сторону человеческой природы, заставить зрителей посмотреть в настоящее, не кривое зеркало и глубоко задуматься над увиденным кошмаром. Другой подход использует Йозеф Бойс, в перформансе «Как объяснять картины мертвому зайцу» артист с лаской и трепетом относится к своему «напарнику», как если бы тот был существом одушевленным и это очень важный момент, ведь объяснять современное искусство мертвому зайцу все равно, что объяснять то же самое живому обывателю – смысл раскрывается только во взаимодействии, и как минимум один из элементов этого взаимодействия по условию должен быть шаманом духа – проводником сакральной сущности человечного.

Заключение

Придя к выводу, что современный перформанс и акционизм не чуждаются ни радикальных политических жестов, ни активной социальной критики, хочется задаться вопросом: а как все это соотносится с искусством, и, в частности, что же такое современное искусство? Человеку свойственно воспринимать предметы традиционного искусства в несколько утрированном ключе, как нечто прекрасное и интуитивно воспринимаемое в качестве такого. Роспись Сикстинской капеллы, утонченные формы древнегреческих скульптур, картины да Винчи – все это без сомнения прекрасно. Однако художники XX в. решились на смелый эксперимент – они отринули миметический акт как атавизм и сфокусировались на концептах. Мир искусства претерпел кардинальную трансформацию, когда его рупором стали идеи. Отныне предметом искусства мог оказаться обычный писсуар, купленный в магазине, при условии, что художник так решит. Так назрела насущная необходимость глобального пересмотра понимания  назначения искусства: должны ли художественные работы быть в первую очередь объектами эстетического наслаждения или же первична их смыслопорождающая функция? Важно, что однозначного ответа здесь нет и не может быть – каждый человек, будучи и сам в душе художником, находит свое искусство, а многообразие его форм позволяет сделать выбор в пользу направления, максимально релевантного душевным вибрациям индивида.

Стало быть, рассматривая современное искусство в качестве нового метода эмансипации духа, мы не можем не включить в его контекст направления, имеющие социальную и политическую окраску. При условии, что наше историческое сознание уже впитало каноны прекрасного, заданные классическим искусством, следующим логическим шагом в нашем чувственном развитии должна стать способность оперировать ими в той степени, которой будет достаточно для того, чтобы объяснить их даже мертвому зайцу.

Joseph Beuys, 1965

Остается неразрешенным еще один вопрос: каковы пределы современного искусства? Иными словами, как отличить искусство, вышедшее из музеев и галерей на улицы и принимающее самые разнообразные формы, от не-искусства? Логика данного вопроса элементарна: принимая кровавые акции венских артистов за искусство, можно и Холокост расценить как одну из его наиболее радикальных форм… Но все дело в том, что разница здесь как между медицинской пиявкой и синильной кислотой: радикальное перформативное искусство с имманентно присущей ему созидательной функцией создает лишь видимость разрушения, стремясь истребить все то гнилое и упадническое, что есть в человеке, подвергая его социальный леперизм принудительному лечению собой. Подлинное искусство лечит, а не убивает.

А подвести итог хотелось бы словами координатора Сибирского центра современного искусства Сергея Самойленко: «Йозефу Бойсу удалось объяснить мертвому зайцу картину. … В общем-то, посетитель выставок современного искусства должен сам решить – искусство это, или его обманывают. Такая неопределенность входит в условия игры. Искусство это должно трогать и возмущать, провоцировать и удивлять. Заставлять задуматься. Взрывать и расширять сознание»[8].

---

[1] Камю, А. Человек бунтующий. Доступ через интернет: http://lib.ru/INPROZ/KAMU/chelowek_buntuyushij.txt

[2] Йозеф Бойс Путеводитель по миру художника от Америки до шаманизма. Доступ через интернет: http://gorod.afisha.ru/archive/joseph-beuys/

[3] Камю, А., Миф о Сизифе. Эссе об абсурде. Доступ через интернет: http://www.nietzsche.ru/influence/philosophie/sizif/?curPos=2

[4] Тут следует сделать пояснение: несмотря на проводимые различия между перформансом и акционизмом (например, в трактовке М. Фрай http://azbuka.gif.ru/alfabet/p/performance/) я полагаю, что в рамках данной работы более продуктивным решением будет сфокусироваться на акционизме как производном от перформансов направлении современного искусства, имеющем ярко выраженную социополитическую окраску

[5] Жижек, С., Добро пожаловать в пустыню Реального. Доступ через интернет: http://www.litmir.net/br/?b=108720

[6] 10 шокирующих перформансов Марины Абрамович. Доступ через интернет: http://www.timeout.ru/msk/feature/24507/pic-373932

[7] 10 шокирующих перформансов Марины Абрамович. Доступ через интернет:  http://www.timeout.ru/msk/feature/24507/pic-373933

[8] Самойленко С., Искусство для мертвого зайца. Доступ через интернет: http://www.artcentresibir.ru/digest/109

Эссе «Анархия не значит отсутствие учреждений, а только таких учреждений, которым заставляют людей подчиняться насильно» (Л. Толстой)

Введение

Разрушители – это те, кто ставит ловушки для многих и называет их государством: они навесили им меч и навязали им сотни желаний. – Ф. Ницше

Как показывает история, совершенных политических режимов не существует. Латинское слово «regimen» означает «управление, командование, начальствование, руководство»[1], то есть, говоря о механизмах функционирования государства, речь всегда идет о различной формы и содержания актах принуждения – будь то очевидное и неприкрытое принуждение граждан государства N к невоспрепятствованию грозным реалиям тоталитарного строя, или же принуждение находящихся в меньшинстве групп населения жить в соответствии с решениями, принятыми большинством (демократия). 

Обращаясь к истокам демократии и тоталитаризма, становится понятно, что исторически эти формы управления государством имели немало общих черт. Стабильность и благосостояние древнегреческого полиса − колыбели современной демократии, были основаны на крепкой экономике античных городов-государств, достигавшейся во многом благодаря эксплуатации труда бесправных людей – рабов. Иными словами, свобода и независимость полноправных эллинов базировались на легитимированном присвоении определенным слоям населения статуса домашней утвари. Отсюда можно сделать вывод о том, что демократия по своему происхождению есть деспотизм, являющийся безусловной прерогативой элит, и, если смотреть под таким углом, то разница с тоталитаризмом состоит лишь в количественно более высоких значениях удельного веса элит в объемах отдельно взятого государства. 

Однако, стоит учесть один немаловажный момент: тоталитаризм, в отличие от демократии, пройдя свой бесславный путь из древности до наших дней не претерпел существенных изменений. Лидер современной Северной Кореи, как и его ближайшие предки, придерживается жестких методик управления гражданами своей страны, такой же политике следовала и древняя китайская династия Цинь: централизация власти в руках правящего клана, радикальное подавление инакомыслия, подневольный труд подданных во благо империи и т.д. Принимая во внимание тот факт, что тоталитарные режимы в наше время воспринимаются как досадные анахронизмы, в то время как союз демократии и капитализма претендует на звание новой мировой религии, можно предположить, что проводимая в недрах демократии исторически обусловленная работа над ошибками выполнялась качественно, но, тем не менее, сама суть демократии задает движение всем ее модернизациям подобно кольцу Мёбиуса – все возвращается на круги своя. Раб, номинально названный свободным человеком (как в новоязе Оруэлла) в действительности понимает концепцию свободы даже хуже, чем «домашняя утварь» древнегреческих полисов, так как он наивно полагает, что свобода у него уже есть, и является чем-то с рождения данным и пожизненно неотъемлемым, как дыхание или условные рефлексы. 

Таким образом, в своей работе я буду рассуждать о тех, для кого «оковы лучше свободы»[2], и постараюсь понять, насколько реалистичны и жизнеспособны идеи анархизма как альтернативы политике принуждения. 

Охлократия: невежественная демократия или неортодоксальная анархия?

Углубление в этимологию так называемой «власти народа» помогает лучше разобраться в коннотациях термина «народ». Во многих русскоязычных толковых словарях греческое слово dēmos трактуется как «свободное население, обладавшее гражданскими правами (в отличие от метеков, периэков, рабов и др.»[3], или же «непривилегированные слои населения в классовом обществе»[4], стоит отметить, что первое определение чаще встречается в изданиях постсоветского времени, а второе характерно для советской и досоветской эпох. В то же время российский общественный деятель Михаил Казиник предлагает следующее определение: «Dēmos – это часть народа, прошедшая семь свободных искусств (музыка, риторика, диалектика, грамматика, геометрия, арифметика, астрономия)»[5], однако здесь необходимо учесть тот факт, что в полисах Древней Греции семь свободных искусств были программной базой общего образования, которое свободные юноши получали к 18-ти годам. 

Интеллектуальному «демосу» М. Казиник противопоставляет «ochlos», как остальную часть населения – толпу, чернь, рабов с рабским мышлением, не способных к принятию государственно значимых решений. В целом принимая такую форму дифференциации народных масс на образованный (в данном контексте синоним ответственности) и невежественный сегменты, я все же приведу выдержку из трактата Аристотеля «Политика»: «масса (ochlos) менее подвержена порче: подобно большому количеству воды, масса менее поддается порче, чем немногие»[6]. Великий философ предпочел не списывать практическую значимость «охлоса» со счетов, объясняя это тем, что одного человека гораздо легче рассердить, нежели одновременно сделать это с сотнями. Тем не менее, во времена Аристотеля не существовало радио, телевидения и интернета – инструментов, с помощью которых сотни и тысячи разгневанных единиц складываются в одну гневно клокочущую массу в едином порыве.

На основании приведенных выше рассуждений стоит обобщить толкования нужных терминов и подвести промежуточный итог. Итак, понятие «народ» по существу неоднородно и зачастую достаточно затруднительно определить качественный состав тех, кто составляет большинство и, соответственно, чья воля оказывается решающей в государственных делах. Говоря о демократии в ее идеализированном восприятии, речь идет о гражданском обществе – совокупности людей, концентрирующих в своей массе высокую степень ответственности перед собственными решениями и их последствиями. В моем понимании при такой форме государственного управления возникновение «учреждений, которым людей заставляют подчиняться насильно» практически невозможно. Следовательно, в данном случае демократия очень близка к идеалам анархии, и также может считаться «матерью порядка». Однако, существуют ли прецеденты столь совершенных демократий на современной политической карте мира? Я отвечу на этот вопрос отрицательно.

Далее стоит рассмотреть понятие «охлократия». Доктор философских наук, профессор Ж. Т. Тощенко предлагает следующее определение: «основными, характерными чертами охлократии являются демагогия, авантюризм, популизм. Ей присущи изменчивость политического курса, непредсказуемость и импульсивность политических акций. Охлократия максимально упрощает сложные общественные проблемы, часто использует провокации, разжигает массовые страсти, провоцирует скандалы. Ее опорой, как правило, выступают маргинальные и люмпенизированные слои населения, неудовлетворенные своим социальным положением и готовые к неконтролируемым действиям (убийства, бессмысленное уничтожение материальных ценностей, насилие)»[7]. В данном контексте позволю себе не согласиться с российским социологом А. Тарасовым, отнесшим Парижскую Коммуну 1871-го года к «сознательному воплощению анархистского идеала в жизнь»[8]. Не исключая благие намерения парижского пролетариата воплотить этот идеал, я склонна полагать, что по факту намерения обернулись каноничной охлократией.

Приведенный выше пример, в котором имеет место быть подмена понятий, достаточно репрезентативен в плане того, каким образом можно вульгаризировать умозрительный идеал человеческого общежития ошибочной классификацией. Я думаю, что терминология тут играет идеологическую роль: дурной, откровенно профанный государственный режим  демократией не назовут, но, в зависимости от обстоятельств, его можно назвать тоталитаризмом, авторитаризмом, а при отсутствии «вертикали власти» − анархией. То есть, налицо манипулятивное расставление приоритетов в духе «что такое хорошо и что такое плохо» в коллективном воображаемом народов мира. Демократия – это неукоснительно хорошо, а те, кого расстраивает, что ее привозят в их дома на бронетранспортёрах – невежественные нехристи. Анархия – это плохо, это хаос и кровавая жатва махновщины, это неоперившаяся молодежь, ищущая проблем с законом, в конце концов, это обнаженная, порнографическая свобода от которой можно ждать только проблем библейского масштаба – Содома и Гоморры в групповом сознании масс, без шансов на укрощающий напалм из рук господина. 

Франц Кафка писал: «иногда оковы лучше свободы», но он же признал и то, что «свободный человек всегда выше связанного». Спустя десятилетия один из героев маргинальной киноэпопеи Н. Михалкова высказался следующим образом: «Придет время маленьких людей и тогда большие люди пожалеют, что они не маленькие». Я с уверенностью могу сказать, что «большие люди», в ницшеанском понимании этих слов, никогда не пожалеют и не предпочтут оковы, но в силу своей «высоты» они являются слишком легкой мишенью для «маленьких людей», которые предпочтут насильно заковать и клеймить их, чем распространять толерантность на категории «плохого». 

Теории и практики анархии

        Освободители не существуют. Люди сами освобождают себя. – Эрнесто Че Гевара

Мировая история все же знала случаи воплощенной анархии. Исландия эпохи народовластия была стабильна не в пример Парижской Коммуне, и просуществовала в этом состоянии гораздо дольше, хоть и не существенно в масштабах истории. Можно сказать, что в данном уникальном прецеденте для анархии были предоставлены все условия – люди, вырвавшиеся из тисков монаршего лона, и необжитая земля, которую не нужно было отвоевывать у агрессивных аборигенов. Тем не менее, недолговечность добрососедского сосуществования, основанного на согласии, на мой взгляд, во многом предопределил кантовский антагонизм – видимо, природа все же ответственна за некий ген недоброжелательности, данный каждому человеку, и способный свести на нет даже самые искренние усилия, приложенные к формированию идеального общества, свободного от государей-самодуров, но, увы, не от собственных страстей. Закономерным исходом разлада между пресыщенными миром соседями, стал торжественный выход монарха на арену боевых действий, указующим перстом безапелляционно постулировавшего новый расклад, отменяющий свободу за неимением жизненной необходимости в ней. 

Если попытаться проанализировать другие исторические примеры, к которым по тем или иным причинам традиционно привязывается ярлык «анархо-», то можно найти один показательный общий момент – все подобные эпизоды случаются спонтанно, по стечению обстоятельств, а задействованные в них вдохновленные теорией люди на определенном этапе оказываются не в силах организовать действенную практику. Образно выражаясь, это как оказаться посреди океана в берестяной лодке, мучимым жаждой и страхом. Момент, когда наступит понимание того, что бороться бессмысленно, неминуем, а далее не остается ничего лучшего, кроме как собрать остатки сил и помочь судну пойти вместе с тобой на дно, на съедение тем, кто находится в своей естественной среде обитания. Мнения относительно статуса, придаваемого такой кончине, разнятся от искренних порывов сплясать джигу на месте последнего пристанища «овец, отбившихся от стада», до сочувственной рефлексии: «По мне, анархисты, осознанно рискующие жизнью и здоровьем в борьбе с фашизмом, военщиной, государством, – выбирают во сто раз более достойный путь, чем тысячи людей, посылаемых, как бараны, убивать и умирать в Чечню, Ирак, Афганистан, – тысячи людей, которые живут и умирают по приказу, как заводные марионетки, так и не приходя в сознание, так и не став людьми»[9].

Один из главных теоретиков анархизма Пьер Жозеф Прудон считал себя одновременно приверженцем порядка и анархистом[10], не разделяя эти понятия, в своих работах он развивал идею автономии личности и упразднения всех форм угнетения человека. Другой выдающийся идеолог анархизма, русский аристократ Петр Алексеевич Кропоткин резюмировал свои идеи следующим образом: «Конечная цель анархистов состоит в том, чтобы выработать жизненным опытом такой общественный строй, в котором нет никакой верховной государственной власти, а страна представляет собою вольные союзы вольных общин … возникающие на основах взаимного договора, и разрешающие возможные споры между собою не путем насилия и оружия, а путем третейского суда»[11]. Важно отметить, что Кропоткину был присущ идеалистический взгляд на природу человека, он считал, что человек дурным не рождается, таким его делает государство. Великие анархисты были великими гуманистами в своих благих устремлениях, к сожалению, никому из них так и не удалось обосновать гуманные средства, которыми будут достигнуты их цели. Видимо, эта задача неразрешима.

Если подвести черту под основополагающей теорией анархизма, то ее базовым тезисом будет идея о пресечении преступлений против человека (насилие, угнетение, эксплуатация), эта же идея лежит в основе Всеобщей декларации прав человека. Остается только отметить, что при всей своей правоте данная теория обречена оставаться в заложниках у своих интерпретаторов.

Заключение

Будьте реалистами — требуйте невозможного! – лозунг французской студенческой революции мая 1968-го г.

В заключение немного о событиях 1968-го года. Этот год был отмечен настоящим цунами негодования, затронувшим многие страны, пострадавшие от произвола властей. Драматургия протестных движений и эмоциональный накал тех событий по сей день продолжают вдохновлять деятелей искусства. Далеко не все революционеры получили желаемое хотя бы частично, судьба некоторых сложилась трагично («Резня Тлателолько»). Кем же они были: достойными последователями идей Прудона, Кропоткина и Леннона или дорвавшимся до ЛСД «охлосом»? Я склонна полагать, что эти события в первую очередь стали актом инициации человечности, а те, кто его затеял и прошел, достойны зваться людьми, в божественном смысле этого слова. Идеи анархизма при всей своей утопичности в достижении конечной цели могут быть использованы как средство в борьбе с несправедливостью, особенно когда ими заручаются люди, чья фантазия способна представить дуло винтовки сосудом для цветов.

Эпоха технических инноваций наших дней, несмотря на все свои недостатки, явила собой одно неоспоримое достоинство – интернет как оплот глобальной мировой анархии. Сегодня практически каждый человек на земле может мирно окунуться в анархическую среду, не это ли противоядие от кантовского антагонизма – дать каждому человеку по экрану, изолируя членов общества друг от друга? Но и тут нельзя упускать из вида побочные эффекты в виде пресыщения виртуальной реальностью и естественного природного желания физических контактов с особями своего вида, невзирая на последствия. 

Таким образом, всецело соглашусь с высказыванием Льва Толстого, ухватившего самую суть анархии. Однако лично я склоняюсь к пессимистическому видению того, что могут дать моим современникам учреждения, не прибегающие к насилию: коммунисты и либералы, демократы и анархисты, фашисты и хиппи, «зеленые» и «радужные» - все те, у кого есть иммунитет к «кнуту», едва ли сориентируются в условиях тотального «пряника», и вполне вероятно, что не придумают ничего лучшего, чем организоваться в новую модель СССР, отметив торжество государственности гражданской войной. Я не хочу, чтобы это случилось.

---

[1] Латинско-русский словарь Дворецкого И. Х. и Королькова Д. Н. Доступ через интернет: http://linguaeterna.com/vocabula/search.php?swords=regimen&search=%C8%F1%EA%E0%F2%FC

[2] Кафка, Ф. «Процесс». Доступ через интернет: http://lib.ru/KAFKA/process.txt

[3] Санжаревский, И.И. Политическая наука: Словарь-справочник. Доступ через интернет: http://dic.academic.ru/dic.nsf/politology/862/%D0%94%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D1%81

[4] Ушаков, Д.Н. Толковый словарь Ушакова 1935-1940. Доступ через интернет: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ushakov/787038

[5] Казиник, М. Демократия. Доступ через интернет: http://www.youtube.com/watch?v=-nqD54QZeeA

[6] Аристотель. Политика. Доступ через интернет: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/aristot/03.php

[7] Тощенко, Ж.Т. Охлократия: возрождающийся феномен? Доступ через интернет: http://toschenko.ru/publication/4/

[8] Тарасов А. Мать беспорядка. Доступ через интернет: http://magazines.russ.ru/nz/2009/5/ta5.html

[9] Рябов, П. «Анархизм: сегодня, здесь, сейчас». Доступ через интернет: http://avtonom.org/news/petr-ryabov-anarhizm-segodnya-zdes-seychas

[10] Лейст, О. § 4. Политико-правовая идеология анархизма. Доступ через интернет:      http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Pravo/Leist/_21.php

[11] Кропоткин П. А. Что такое анархия? Доступ через интернет: http://avtonom.org/old/index.php?nid=1013