Как преодолевать культурно-исторические травмы? (эссе)

ВВЕДЕНИЕ

«Мир монотонен, история ничему не учит людей, и в каждом поколении всё те же страхи, всё те же страсти, события не повторяются, но одно напоминает другое... новости, открытия, откровения — всё изживает себя» У. Эко «Маятник Фуко»

   Польский социолог Петр Штомпка определил культурную травму как «последствие столкновений культурных ценностей социума с «чужим» и враждебным окружением, вызвавшим дисфункциональные изменения в социальной жизни»[1], иначе говоря, под культурной травмой можно понимать патологическую трансформацию исторической памяти группы людей, попавших в вихревой поток события с деструктивным потенциалом. Подобно тому, как космос рождается из хаоса, мировая история конструируется из перманентного потока социальных травм, и это дает основание полагать, что, так или иначе, их разрушительная сила не является конечной, но, в соответствии с законами природы, инициирует новый виток круговорота событий, последствия которых формируют историческое сознание потомков тех, кто был в них вовлечен. В связи с этим можно ли рассматривать кантовский концепт об антагонизме – недоброжелательной общительности людей, как универсальный триггер всех доброкачественных бедствий, которые выпадают на долю человечества?

   Источником нетерпимости между людьми в первую очередь служит их естественное стремление расширить границы личной свободы, столкновение границ свобод провоцирует конфликт, но в государственных масштабах такое столкновение провоцирует глобальный конфликт, нивелирующий внутренние распри по классической схеме коллективной солидарности и консолидации против общего врага. Таким образом, мы видим, что у любого исторического события, какими ужасающими и сколь глубоко травмирующими ни были бы его последствия, есть и теневая сторона – лабиринт подсознательного, откуда в самые тяжелые моменты находит выход божественная сущность человека – его стремление к созиданию.

   В своей работе я бы хотела осмыслить роль культурно-исторических травм в жизни человека – это поможет мне ответить вопрос темы эссе, но, прежде всего, понять его цель – для чего нам нужно преодолевать исторические травмы.

ПОСТСОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО: ВОЗРОЖДЕНИЕ БЕЗ ПРОСВЕЩЕНИЯ

   Феномен постсоветского общества можно определить как конфликт поиска новой идентичности со сформировавшейся моделью исторической памяти. Несмотря на то, что предпосылки к разделению СССР на ряд суверенных государств обозначились задолго до его фактического распада, сам факт прекращения существования единого организма, а также события, которые он повлек за собой, можно признать травмирующими для всех, кто оказался вовлечен в этот процесс, травмирующими в той же мере, что и события, поспособствовавшие ему.

    История СССР – это история интеллектуального мародерства, коренящаяся на насилии. С таким отправным материалом она изначально была запрограммирована на недолговечное существование, поскольку дерево, паразитирующее на себе самом, питающееся собственными соками, не в состоянии регенерироваться. Данная история продлилась большую часть XX века – ничтожно мало в контексте временных рамок мировой истории, но, поскольку ее последствия оказывают значительное влияние на настоящее и видимое будущее людей, населяющих постсоветское пространство, ее необходимо анализировать в поисках лекарства, которое помогло бы с течением новой истории затянуть старые раны.

   По мнению Петра Штомпки: «Состояние травмы имеет общую характеристику - нарушение нормальности. Вероятно, в природе человека есть что-то тяготеющее к порядку, привычке, повторяемости, продолжительности, стандартизации, предсказуемости, само собой разумеющемуся. Этим удовлетворяется наше стремление к экзистенциальной безопасности»[2]. Хотелось бы отметить, что понятие «нормальность» тут подается как синоним пасторальной рутинности, другими словами – уверенности в завтрашнем дне, но как быть с теми, для кого страх перед будущим является нормальным, обыденным состоянием осознания невозможности экзистенциальной безопасности? Вероятно, в этом случае травму следует рассматривать как «вещь в себе» − в качестве нормальности она теряет свойство ощущаться, но вместе с тем, обладая свойством изменять, она перенастраивает личность, притупляя лучшие ее черты, выводя на передний план худшие.

   Если продолжить аналогии с Кантом, то тут нельзя обойтись без одного крайне спорного умозаключения философа: «Человек есть животное, которое, живя среди других членов своего рода, нуждается в господине»[3]. Применимо к досоветскому, советскому и постсоветскому обществу, данная цитата наталкивает на рассуждения об этимологии русского слова «господин», однокоренного с «Господь» - этот факт дает основания полагать, что многие века русскоязычный человек подсознательно приравнивает эти понятия, отсюда такое почитание господина (государя, царя, правителя) и беспрекословное следование его воле как воле Бога. В этом контексте можно рассмотреть убийство царской семьи как акта предательства божественного – самый тяжкий грех по Данте, преступление, за которое попадают в 9-й, самый страшный круг ада.

   В центре 9-го круга находится «Люцифер … (символ холода нелюбви), [который] являет уродливую пародию на образы небес: три его лица - насмешка над троицей, из них красное - гнев как противоположность любви, бледно-желтое - бессилие или леность как противоположность всемогуществу, черное - невежество как противоположность всеведению»[4], а земное воплощение Люцифера и поныне присутствует на всем постсоветском пространстве в виде бронзовых истуканов и бездушной человеческой оболочки, вмерзшей в центр мавзолея. История расплаты за предательство написана кровью невинных – интеллектуальный потенциал огромного государства долгое время подвергался жестоким репрессиям, сила разума гениев оборачивалась против своих обладателей, в то время как умение приспосабливаться к меняющимся далеко не всегда в лучшую сторону реалиям стало основой безопасности жизнедеятельности – основой нормальности.

   Но что же с собой принесло новое, переломное время, когда окно в западный мир было заново прорублено? Бросая ретроспективный взгляд на первое десятилетие перемен, возникает ощущение, что этому окну не хватало сетки, которая хоть и не удержала бы массовый отток креативного капитала на поиски лучшей жизни, но, по крайней мере, могла бы отфильтровать хлынувший в него поток пережитков западной культуры. Так или иначе, но природное стремление постигать новые горизонты и получать новые знания было реализовано слишком стихийно, и это повлекло за собой потерю ориентации в границах собственной идентичности, а историческая память уже не была путеводной нитью.

   Российский социолог Александр Тарасов назвал 90-е десятилетием позора за культурное обнищание, эпидемия которого захватила западный мир и легко проникла на постсоветское пространство. Если согласиться с Умберто Эко в том, что «искусство обманывает нас и успокаивает, оно подсовывает нам мир таким, каким его видят артисты, а беллетристика, внешне созданная для развлечений, представляет мир таким, каким он есть на самом деле, или по крайней мере таким, каким он будет»[5] можно прийти к выводу, что 90-е были кристально честным десятилетием, но такого рода честность вряд ли можно расценивать как лекарство от исторических травм, скорее как плацебо.

   В наши дни для молодых поколений термин «постсоветское пространство» становится атавизмом, а жизнь на нем все чаще воспринимается по-гегелевски чувственно, с апелляциями к разуму, что стало закономерным исходом неразумной бездуховной эпохи. Отношение к истории становится все более критическим, но критики ей достается непропорционально много по сравнению со стремлением проникнуться монументальными моментами и бережно сохранить в исторической памяти нечто личное, доброе, такое отношение более способствует воспалению старых ран, но никак не их успокоению. Вместе с тем сама жизнь остается кантовской – свобода мыслится, но не ощущается, возможно, таково свойство свободы – переставать ощущаться, когда она не нужна.

ПОСКОЛОНИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО: ДИАЛЕКТИКА МУЛЬТИКУЛЬТУРАЛИЗМА

   Этническое разнообразие современного западного мира можно считать наследием эпохи великих географических открытий, многие государства поддерживают политику мультикультурализма, но какой ценой она дается? Петр Штомпка пишет о травме, которая «возникает, когда люди оказываются во власти новой культуры, или, точнее, когда социализированная культура, которая у них “в головах” или в полуавтоматических “склонностях сердца”, сталкивается с культурной средой, в которой они оказались»[6]. Много столетий назад европейские колонизаторы вряд ли задумывались о «полуавтоматических склонностях сердца» коренных жителей новых земель, к тому же немногие из них рассматривали аборигенов как людей − чувствующих, желающих, страдающих, чаще всего туземцы воспринимались как бесплатная рабочая сила. Таким взглядам содействовали толкователи Библии, находившие в священном писании объяснение тому, почему одни люди могут и должны эксплуатировать других – предки других людей грешили и оставили на своем роду печать искупления в виде цвета кожи, отличного от цвета кожи добродетельных христиан. Как показывает мировая история, тексты Библии оказываются преисполнены жестокостью для тех, кто обращается к ним не за советом, а за подтверждением собственной правоты. Закономерным результатом эпохи недоброжелательных встреч совершенно несхожих культур стал запущенный процесс их необратимого изменения, включающий абсорбирование одними культурами других, вплоть до полного их исчезновения.

   С течением времени природа сумела разрушить многие из человеческих заблуждений, доказав свою право в самом главном – в том, что каждая человеческая жизнь бесценна, а Übermensch, которого описывал Ницше – это всего лишь человек-творец, через свой талант познавший кайрос и разделивший его с другими, но такого рода знания всегда доставались посредством антигуманных опытов. Отголоски тех опытов по прежнему звучат по всему миру: терроризм, национализм, расизм, вторая поправка к Конституции США. Но, даже обладая несметным количеством поучительного исторического материала люди не в состоянии преодолеть свою тягу к конфронтации, мотивируя ее ничем иным как культурными травмами.

   И все же, принимая мультикультурализм как исторически обусловленную данность, в чем заключается польза и травмоопасность функционирования такой формы общества? Для безопасного сосуществования людям необходимы своды законов, регулирующие уровень их антагонизма, но если посмотреть глубже, то можно прийти к выводу, что зачастую законы только обостряют проблему. Крылатое выражение гласит: «When in Rome, do as the Romans do» - это еще один исторический урок, идущий из средневековья, и, тем не менее, он не так легко выполним. Возможно виной всему та часть абсолютного духа человека, которая делает его уникальным. В мире, где высокотехнологичная унификация наладила механизм приведения представителей разных культур к общему знаменателю, выше этого остается только их историческое сознание. Проблема заключается в том, что глубины исторического сознания может оказаться критически мало для осмысления общемирового опыта и она касается только поверхности определенной культуры, которая бережно консервируется и переносится на новую территорию, где вступает в конфликт с местным укладом. Следствием таких межкультурных манипуляций становится тело государства как после пластической операции – нарушается гармония, единство, а порой инородные детали и вовсе отторгаются. Но ведь у пластических операций есть и иная функция – эстетическая, когда уродливо деформированному историей государству жизненно необходима новая форма, в которой оно обретет завершенность, а, следовательно, спокойствие и терпимость своих граждан.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

   В своих рассуждениях я пришла к выводу, что сами по себе культурно-исторические травмы не обладают необратимо калечащим свойством, природное стремление к счастливой здоровой жизни – это лучшее лекарство, а истинная угроза заключается в человеческом неумении или, что страшнее, нежелании предавать забвению страшные факты прошлого, которые автономно никак не могли бы повлиять на настоящее и будущее, но, внедряясь в историческое сознание людей, они ухудшают качество их жизни. Только свобода выбора, ориентированная на будущее без незримого присутствия ошибок прошлого, может помочь преодолеть последствия травм, в то время как историческая ипохондрия сводит на нет саму жизнь.

   Отдельно стоит упомянуть прошлое, нуждающееся в забвении, но физически остающееся как часть настоящего: мавзолеи и вторая поправка только некоторые из них. Человеческий разум веками расширяет свои границы, но в нем и по сей день велика доля иррационального, на мой взгляд, важным шагом на пути к совершенному чистому разуму – идеалу эпохи Просвещения, могло бы стать захоронение всех Люциферов и  слова: «Прощай, оружие!», конвертированные в осознанное действие.

---

[1] Теория культурной травмы (опыт Эстонии). Доступ через интернет:  http://ecsocman.hse.ru/socis/msg/16519202.html

[2] Штомпка, П. 2000: Социальное изменение как травма

[3] Кант, И. 1966: Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане

[4] Романчук, Л.: "Божественная комедия" Данте как мост от средневековых к ренессансным представлениям. Доступ через интернет: http://www.roman-chuk.narod.ru/1/Dante.htm

[5] Эко, У. Маятник Фуко. Доступ через интернет: http://lib.rus.ec/b/346772/read

[6] Штомпка, П. 2000: Социальное изменение как травма

Анализ интерпретации исторических событий и процессов в фильме «Голод» («Hunger», 2008)

   Темой для своей работы я выбрала один из эпизодов конфликта в Северной Ирландии, получивший художественную адаптацию в фильме «Голод», - события в тюрьме «Мэйз» и историю Бобби Сэндса.

   Кино-интерпретация реальных исторических событий связанных с военными конфликтами, как правило, не бывает непредвзятой и зачастую разделяет зрителей как минимум на два лагеря – тех, кто согласен, что протагонисты и антагонисты определены создателями верно, и тех, чьи патриотические чувства задеты выбором антагонистов. Но встречается также военное кино, назову его кантианским, в котором нет места «плохим» и «хорошим», правым и неправым, а есть лишь агностическая неопределенность, которая дает пищу для размышления о куда более серьезных вещах, чем «кто прав, а кто виноват». Фильм «Голод» один из таких, с первых кадров он призывает зрителя созерцать происходящее, окунувшись в напряженную атмосферу города, разрываемого религиозной и политической нетерпимостью, вглядываясь в лица людей, вовлеченных в этот хаос.

   События в картине разворачиваются нарочито неторопливо: мы переносимся в Северную Ирландию 1981-го года и видим начало рабочего дня тюремного надзирателя, который прощается с семьей, совершает свои обычные ритуалы, стараясь замедлить ход времени и отсрочить момент, когда придется войти в стены, сотрясаемые жестокостью и отчаянием. Заключенные – ирландские католики-республиканцы, требуют вернуть им статус политических, дающий право на некоторые привилегии, в борьбе за свои права они искореняют в себе все человечное, начиная с инстинкта самосохранения, они создают самим себе условия не пригодные для жизни, если можно таковой считать жизнь в неволе. Вакханалия разрушения человечности, царит не только в стенах тюрьмы, ей проникнут дух всей спорной территории, она не минует и место, где старики хотят в покое дожить свои дни – в доме престарелых на глазах у матери боевики ИРА убивают надзирателя. Далее перед зрителем возникает фигура Бобби Сэндса – идейного вдохновителя заключительного этапа самоуничижения – голодовки. Самая длительная сцена в фильме посвящена беседе Бобби с католическим священником, он не отвечает на вопросы о том, почему для него так важно то, что произойдет после его смерти, и что будет с его сыном. Сэндс уже принял решение, и умозрительные «вещи в себе» стали для него даже не важнее, а единственно важными в последние дни его жизни, чем все, что он когда-то чувствовал, любил, переживал. В финале Бобби медленно угасает, как растение без воды, лишенный эмоций и чувств, но пробудивший их в окружающих, тех, кому еще недавно глаза застилала пелена жестокости, готовых избить его до полусмерти за неподчинение, а перед лицом неотвратимого узревших человека в том, кто добровольно отказался им быть.

   Историю, показанную в «Голоде», можно подытожить словами одного из персонажей, католического священника: «Важнее всего свобода, но ты не ценишь жизнь, Бобби. Вы, люди, уже не знаете, что такое жизнь». Свобода и жизнь – две составляющие реализации земного присутствия человека, но что происходит, если исключить одну из них? Для религиозного человека, христианина, конец жизненного пути символизирует вызволение бессмертного духа из временной телесной оболочки, а поскольку субстанцией духа является свобода[1], можно ли говорить о том, что, только лишившись оков, дух сможет обрести свой кайрос? Тем не менее, глубоко религиозный католик Бобби Сэндс не может ответить на вопрос, что же произойдет после его жизни, видимо осознавая, что вердикт на суде Божием не будет благосклонен – насильники над собой попадают в ад. Следовательно, мы не можем говорить ни о счастливой полноте безвременья, ни о вечной свободе духа, и это значит, что истинной ценностью обладает только реальное, объективное – жизнь.

   События картины берут начало в далеком XII веке, когда Ольстер был формально подчинен британской короне, с течением времени англичане упрочивали свои позиции на ирландской земле, расширяя сферу влияния прямо пропорционально снижению уровня жизни коренного населения. Искусственно создаваемые трудности, отягощенные религиозными распрями, легли в основу исторической памяти ирландского народа, которая, в свою очередь, стала фитилем пороховой бочки. Под пороховой бочкой я понимаю «объемлющую ценность», о которой писал Вильгельм Дильтей: «Любая такая система культуры, реализующая некоторое свершение, осуществляет в себе определенную ценность, которую разделяют все те, кто устремлен к этому свершению. То, в чем нуждается только один и что он, тем не менее, никогда не может осуществить, он получает в свершении целого - в созданной общими усилиями объемлющей ценности, в которой он может участвовать»[2]. Применимо к Ирландии, попытки создания данной ценности – объединенного государства, растянулись на века, теряя интерес многих из тех, кто был в них вовлечен, когда разделение одной общей идеи раскололось на ряд побочных идей, создавая, тем самым, горючее наполнение сосуда.

   Наиболее «острым» компонентом стали ирландские националисты, тут можно согласиться со словами литературного персонажа: «В подоплеке национализма всегда лежат интересы тех или иных групп населения, связанных с делом, или, используя марксистскую фразеологию, — с производством. Когда я сам произвожу что-то, я чувствую себя по-одному. Но когда появляется конкурент, я себя чувствую по-иному»[3]. Остается добавить, что жесткие методы конкурента вывели антагонизм, сложившийся между сторонами конфликта, на уровень, о котором, вероятно, ни Кант, ни природа не помышляли. Чувствовать себя «по-иному» в мировоззрении главного героя «Голода» и тех, кого он вел за собой, − это перестать чувствовать вообще, так как без чувств проще всего расставаться с самым дорогим, потеряв всякую надежду на альтернативы.

   Пожалуй, единственной альтернативой для заключенных в тюрьме «Мэйз» могла бы стать вера – вера, освобожденная от оков религии, давно уже успевшей стать пешкой в войне. Однако и вера к тому времени перестала быть естеством свободного духа, Бобби Сэндс предпочел конвертировать ее в принципы, и, как показывает его пример, трансформация веры неизбежно ведет к конфронтации с природой. Кантовская природа, создававшая все условия для исторического прогресса, не рассчитала степень совместимой с жизнью неуживчивости людей. Конфликт, доведенный до точки распада абсолютного духа, когда не остается ни надежды, ни ответов на вопросы авторитетного консультанта по делам веры, ни первобытного инстинкта выживать любой ценой – это полное фиаско природы.

    В финале картины зритель узнает, чего добился Бобби Сэндс – «умерло еще 9 человек, в ходе «одеяльного» и «грязного» протестов членами вооруженных формирований было убито 16 работников тюрьмы, в последующие дни и месяцы британское правительство фактически выполнило все требования заключенных, однако формально не признало их политический статус». Бескомпромиссная «железная леди» Маргарет Тэтчер все-таки пошла на уступки, но стены казематов вряд ли от этого стали менее холодными, а жизнь в них более радостной. В этой истории много формального – формальная религия, формальные уступки, формальное перемирие по состоянию на наши дни, но прежде всего формальная бальзамированная жизнь, о которой писал Ницше: «Когда чувства народа делаются настолько грубыми, когда история служит минувшей жизни так, что подрывает дальнейшую жизнь и в особенности высшие ее формы, когда историческое чувство народа не сохраняет, а бальзамирует жизнь − тогда дерево умирает, и притом, вразрез с естественным порядком вещей, умирает постепенно, начиная от вершины и кончая корнями, которые обыкновенно также в конце концов погибают»[4]. Принципы, за которые боролся Бобби, уже были деревом в процессе угасания, он отказался от самого важного, что есть у человека, и остался в истории как символ несостоятельности природы.

---

[1] Гегель, Г. В. Ф. 1993: Лекции по философии истории. С. 57-79, 97-107.

[2] Дильтей, В. 2004: Построение исторического мира в науках о духе. С. 115-122, 207-225, 303-315.

[3] Семёнов, Ю. Семнадцать мгновений весны. Доступ через интернет: http://bookz.ru/authors/semenov-ulian/17_mgnov1/page-14-17_mgnov1.html

[4] Ницше, Ф. 1990: О пользе и вреде истории для жизни

Анализ интерпретации проблем гуманитарного знания в повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича»

   Я уверена в том, что хочу прожить свою жизнь правильно, руководствуясь тем набором принципов, которые делают меня достойным человеком в собственных глазах. По природе своей будучи человеком закрытым, не стремящимся примыкать к каким бы то ни было группировкам, общественным объединениям и иным формам ментальной интеграции, я понимаю, что полностью оградиться от их влияния невозможно. Поэтому одной из важнейших задач в моей жизни является противостояние конформизму – той его стадии, при которой человек становится врагом своих разума и воли, добровольно подчиняя их навязываемым ему обстоятельствам.

   Герой повести Толстого Иван Ильич был приспособленцем всю свою несознательную жизнь, примерным мещанином со стандартным набором действий, которые необходимо совершить, дабы достичь определенного статуса в обществе. Однако этот план не предусматривал ответа на вопрос: «А что потом?», его он получил стоя на пороге своего земного существования, свободный от шор, которые всю дорогу мешали ему оглядеться и увидеть, что дорога не одна, и, возможно, правильный путь пролегал совсем в другом направлении. С другой стороны, даже имея возможность увидеть все возможные варианты, он не был «застрахован» от вероятности оказаться на распутье с рукотворными указателями: «налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – счастье найдешь…», то есть, опять-таки исход был бы предопределен кем-то, но не им. Единственный выход, выражаясь метафорически, − это пойти в лес, непроторенным путем, однако, естественный страх перед неизвестностью в конечном итоге и определяет вектор экзистенциального поиска. Как трудно противостоять гипнотической силе комфортного, испытанного поколениями шаблона жизни.

   Как известно, в начале было слово, позже оно трансформировалось в слоган. Броские, вульгарные слоганы являются главенствующей составляющей любого рода пропаганды – от пропаганды здорового образа жизни, до речей политиков, призывающих следовать их курсу. Слоганы действуют на массовое сознание как хорошее слабительное – промывая коллективный интеллект как меловую доску, на которой потом можно будет написать все, что угодно, пусть даже это будет противоречить предыдущим записям – не важно, они уже стерты и отработаны. Меня интересует, может ли человек, по определению родившийся свободным (потому что на момент своего рождения он еще не в состоянии воспринимать слоганы, а, следовательно, подчиняться им), оградить себя в дальнейшей, сознательной жизни от инстинктивного желания примкнуть к некой массе? Кажется, это невозможно, так как инстинкты присутствуют у нас как раз с самого рождения, а значит и утверждение о том, что мы рождаемся свободными – ложно. Значит ли это, что сама природа, для нашего же блага, изначально делает нас запрограммированными на следование своим инстинктам, позволяющим нам выживать и продолжать свой род, но также и лишающими нас власти нам своей волей? Ключевое слово здесь «благо», маловероятно, что человек сможет выжить в одиночку, он даже на свет не может появиться без участия третьих лиц, таким образом, ему необходимо приспосабливаться к жизни в обществе.

   Принципиально важно дать себе ответы и на такие вопросы: какое место занять в обществе, принимаемом как данность, как вести себя и как остаться человеком, а не обезличенной одной семимиллиардной в глобальной статистике? Мою позицию по ним прекрасно иллюстрирует выдержка из письма Хантера С. Томпсона «...я впервые, кажется, в жизни, говорю о человеке в своем понимании, как о независимой, самоопределяющейся единице. Конечно, тут имеется в виду не «независимость» в обычном смысле этого слова, а та спонтанность действия и свобода мысли, которых достигают лишь некоторые смельчаки».[1] Именно свобода мысли, по моему мнению, является той брешью в силках инстинктов, через которую человек способен выбраться на волю, занять то место в обществе, которого он достоин, и не потерять свою личность в толпе.

Иван Ильич был глубоко разочарован в конце своего пути, осознавая перед бесстрастным лицом неизбежного исхода весь ужас бесцельно прожитой жизни. Я думаю, что будь у него такой шанс – он бы пошел в лес. Неизвестность пугает, но она же дает бесценный шанс познать «наслажденье битвой жизни»[2] − битвой с конформизмом, слоганами, ветряными мельницами, всем, что позволит, подводя итог, сказать: «Все сделано правильно».

---

[1] Х. Томпсон «Царство страха»

[2] М. Горький «Песнь о буревестнике»